— Мам, а почему у дяди на руке часы, если он на них не смотрит? Очередь в почтовом отделении. Одиннадцать человек, два окна, работает одно. Мальчик лет шести. Ему поручили держать квитанцию, и он держит её обеими руками, как что-то живое. Пол в жёлтую и белую плитку. Если наступать только на жёлтую, то это лава. Он уже прошёл шесть шагов и ни разу не сгорел. У окна тётя с наклейкой на очках — наклейка в виде подсолнуха, значит, тётя добрая. Пахнет клеем и бумагой, и это хороший запах, у бабушки в шкафу так же. Гудит холодильник с водой, но воды внутри нет, только пустая полка и лампочка. Мальчик решает, что там живёт кто-то маленький и ему нужен свет. Ещё двадцать минут, и всё будет: они сдадут бумагу, и потом мороженое, потому что обещали. Тот же зал. Николай Петрович стоит четвёртым. Стоит уже двадцать пять минут, из них двадцать — четвёртым. Знает, что бумага не та. Понял ещё в дверях, по номеру формы в углу, но ушёл бы — пришлось бы приходить снова, а снова означает вторник, а вторник у него занят кардиологом, который тоже очередь, только сидячая. Женщина в окне работает нормально. Он это видит. Она просто одна. Мальчишка скачет по плитке и задевает его локтем. Николай Петрович придерживает его за плечо, чтобы не упал. — Извините, — говорит мать. — Ничего. Он смотрит на часы. Половина двенадцатого. Раньше в это время он ещё не вставал бы с постели.