Пиши, не боясь, что это плохо

— Держи за руку, тут скользко. Пахло мокрым бетоном и чем-то сладким из подвала, где стояли мусорные баки. Мне шесть. Я знаю два слова на этом языке: «спасибо» и «нет». Второе работает лучше. Отец ведёт меня через двор к магазину, где продают сыр с плесенью, и я думаю, что плесень — это когда испортилось, а они за это платят деньги. Смешно. Во дворе мальчишки играют в мяч. Мяч катится ко мне, я его пинаю обратно, и они что-то кричат — не понимаю что, но по лицам вижу: хорошо пнул. Всё. Я свой. Мне шесть, мне достаточно одного удара по мячу, чтобы стать своим. Тот же двор. Тот же запах, только теперь я знаю, что сладкое — это гниющие абрикосы, их тут никто не собирает, они падают и лежат. Внук держит меня за руку. Скользко. Я прожил здесь пятьдесят четыре года и до сих пор говорю «спасибо» с ударением не туда, и продавщица в сырной лавке до сих пор чуть-чуть замирает, прежде чем ответить. Полсекунды. Никто, кроме меня, не замечает этой полсекунды. Мальчишки играют в мяч. Другие мальчишки, конечно, — те давно ходят с палочкой, как я, или уже не ходят. Мяч катится ко мне. Я смотрю на него и понимаю, что не смогу пнуть — колено, и вообще. Внук пинает вместо меня. Ему кричат что-то, он смеётся, отвечает на бегу, и я слышу, что у него ударение стоит правильно. Абрикосы под ногами. Надо бы собрать, думаю я каждый год.

Шесть сорок. Дождь кончился часа в четыре, я слышал, как он уходил: сначала по жести, потом уже никак. Мальчик сидит на корточках у воды. Ему лет шесть. Лужа у него не лужа. Там есть дно, а в дне небо, и если тронуть палкой, небо трясётся и долго не может встать на место. Он кладёт на воду щепку и толкает её. Она идёт медленно и всё-таки идёт — и это сейчас самое важное во всём дворе, что она идёт. Он подгоняет её дыханием. Один рукав уже мокрый. Второй пока держится. Слова «отражение» он не знает, оно ему и не нужно. А я в четырёх шагах, на лавке, и вижу ту же самую воду. Вижу, что асфальт просел. Просел он ещё при завхозе Валентине Петровне, лет двадцать назад, тогда обещали переложить весной. Каждую весну тут стоит одно и то же озеро. К обеду сойдёт. Колено к вечеру заноет, я это знаю так же точно, как то, что сегодня четверг. Ткнуть туда палкой мне в голову не приходит. Вот что уходит раньше зрения — палка. Хотя вру, конечно. Вру. Я помню воду выше колена, и как отец нёс меня через двор, а я нарочно опускал ботинок, чтобы черпнуть, и он делал вид, что не замечает. Он всегда делал вид, что не замечает. У него это выходило лучше, чем у меня потом с моими. Щепка дошла до края и ткнулась в бордюр. Мальчик выловил её и понёс обратно, к началу. Второй рукав

— Мам, а почему у дяди на руке часы, если он на них не смотрит? Очередь в почтовом отделении. Одиннадцать человек, два окна, работает одно. Мальчик лет шести. Ему поручили держать квитанцию, и он держит её обеими руками, как что-то живое. Пол в жёлтую и белую плитку. Если наступать только на жёлтую, то это лава. Он уже прошёл шесть шагов и ни разу не сгорел. У окна тётя с наклейкой на очках — наклейка в виде подсолнуха, значит, тётя добрая. Пахнет клеем и бумагой, и это хороший запах, у бабушки в шкафу так же. Гудит холодильник с водой, но воды внутри нет, только пустая полка и лампочка. Мальчик решает, что там живёт кто-то маленький и ему нужен свет. Ещё двадцать минут, и всё будет: они сдадут бумагу, и потом мороженое, потому что обещали. Тот же зал. Николай Петрович стоит четвёртым. Стоит уже двадцать пять минут, из них двадцать — четвёртым. Знает, что бумага не та. Понял ещё в дверях, по номеру формы в углу, но ушёл бы — пришлось бы приходить снова, а снова означает вторник, а вторник у него занят кардиологом, который тоже очередь, только сидячая. Женщина в окне работает нормально. Он это видит. Она просто одна. Мальчишка скачет по плитке и задевает его локтем. Николай Петрович придерживает его за плечо, чтобы не упал. — Извините, — говорит мать. — Ничего. Он смотрит на часы. Половина двенадцатого. Раньше в это время он ещё не вставал бы с постели.