Тётя Лида ухватила меня за рукав у самых дверей: «Задержись. Кутью тебе дам, третий день стынет». Мне через час на электричку. Я так и села в куртке, сумка при батарее, ремень свесился, а Лида уже зажгла газ. Мяту я слышу ещё на лестнице, двумя этажами ниже. У неё в кастрюле кисель, там всегда мята и вишня, штук пять, лишь для цвета. Свет жёлтый, лампа висит у самых чашек, руки у неё жёлтые и в муке. — Крахмал дрянь брала, жидкий вышел, — наливает через край, я хлебаю с блюдца. Ей семьдесят три. Месит сидя, миску держит в руках, стул скрипит. На плите сырники, штук девять. Жарила с утра. Ждала сына, сын не приехал, а сырники стынут. Мне их тут же завернёт в пакет, я знаю. Кутья в банке, сверху ткань, резинка аптечная. Я эту банку брала у неё в мае, при деде ещё. Дед разгребал изюм себе, весь, где найдёт. Лида ругалась и лезла следующей. — Ты ешь. Ты худая, тебя ветер несёт, — и втискивает банку в сумку, к шарфу и книге. Придавит, вытащит, втиснет иначе. — Тёть Лид, у меня электричка. — Сядь. Пять минут. В тамбуре я сдёрнула резинку и ела руками. На стыках рельс кутья съезжала мне в рукав.