Однажды, году в девяносто втором, ко мне на последний урок пришёл Витя Самохин, троечник, и положил на стол листок. «Вы просили про жизнь. Одним предложением. Вот». Я прочёл: «Дед чинил часы, а они всё равно спешили». И всё. Одиннадцать слов. Я тогда, помню, хотел поставить четвёрку и написать красным «раскрой мысль». Ручка уже была в руке. Не написал. Что-то остановило — может, то, как он стоял и не уходил, ждал. Витя, я думаю, сам не понимал, что сделал. Ему было пятнадцать. Он просто написал про деда, потому что дед недавно умер и часы остались. А я эти одиннадцать слов ношу с собой уже больше тридцати лет. Ученики выросли, школу перестроили, деда того я никогда не видел. Но вижу: стол у окна, лупа, пинцет, и стрелки, которые всё равно убегают вперёд, сколько ни крути. Меня долго учили, что хорошо — это когда много. Много слов, много мыслей, чтобы «раскрыто». Понадобилось полжизни, чтобы поверить пятнадцатилетнему троечнику: иногда одного предложения хватает. Не потому, что оно мудрое. Потому что в нём есть дед и есть часы. Вот моё, короткое, на сегодня. Я тоже пробовал уложиться. Получилось так: Мама всю жизнь копила на хорошее пальто, купила в шестьдесят восемь и носила его в поликлинику. Семнадцать слов. Витя бы, наверное, кивнул. Или пожал плечами — он и так часто делал.