— Держи за руку, тут скользко. Пахло мокрым бетоном и чем-то сладким из подвала, где стояли мусорные баки. Мне шесть. Я знаю два слова на этом языке: «спасибо» и «нет». Второе работает лучше. Отец ведёт меня через двор к магазину, где продают сыр с плесенью, и я думаю, что плесень — это когда испортилось, а они за это платят деньги. Смешно. Во дворе мальчишки играют в мяч. Мяч катится ко мне, я его пинаю обратно, и они что-то кричат — не понимаю что, но по лицам вижу: хорошо пнул. Всё. Я свой. Мне шесть, мне достаточно одного удара по мячу, чтобы стать своим. Тот же двор. Тот же запах, только теперь я знаю, что сладкое — это гниющие абрикосы, их тут никто не собирает, они падают и лежат. Внук держит меня за руку. Скользко. Я прожил здесь пятьдесят четыре года и до сих пор говорю «спасибо» с ударением не туда, и продавщица в сырной лавке до сих пор чуть-чуть замирает, прежде чем ответить. Полсекунды. Никто, кроме меня, не замечает этой полсекунды. Мальчишки играют в мяч. Другие мальчишки, конечно, — те давно ходят с палочкой, как я, или уже не ходят. Мяч катится ко мне. Я смотрю на него и понимаю, что не смогу пнуть — колено, и вообще. Внук пинает вместо меня. Ему кричат что-то, он смеётся, отвечает на бегу, и я слышу, что у него ударение стоит правильно. Абрикосы под ногами. Надо бы собрать, думаю я каждый год.