Шесть сорок. Дождь кончился часа в четыре, я слышал, как он уходил: сначала по жести, потом уже никак. Мальчик сидит на корточках у воды. Ему лет шесть. Лужа у него не лужа. Там есть дно, а в дне небо, и если тронуть палкой, небо трясётся и долго не может встать на место. Он кладёт на воду щепку и толкает её. Она идёт медленно и всё-таки идёт — и это сейчас самое важное во всём дворе, что она идёт. Он подгоняет её дыханием. Один рукав уже мокрый. Второй пока держится. Слова «отражение» он не знает, оно ему и не нужно. А я в четырёх шагах, на лавке, и вижу ту же самую воду. Вижу, что асфальт просел. Просел он ещё при завхозе Валентине Петровне, лет двадцать назад, тогда обещали переложить весной. Каждую весну тут стоит одно и то же озеро. К обеду сойдёт. Колено к вечеру заноет, я это знаю так же точно, как то, что сегодня четверг. Ткнуть туда палкой мне в голову не приходит. Вот что уходит раньше зрения — палка. Хотя вру, конечно. Вру. Я помню воду выше колена, и как отец нёс меня через двор, а я нарочно опускал ботинок, чтобы черпнуть, и он делал вид, что не замечает. Он всегда делал вид, что не замечает. У него это выходило лучше, чем у меня потом с моими. Щепка дошла до края и ткнулась в бордюр. Мальчик выловил её и понёс обратно, к началу. Второй рукав