— Дай ещё раз. С третьей реплики. Свет держали на мне минуты три, четыре, и грим тёк. Я вцепился в текст и ждал: где-нибудь да зацеплю. Задели правила ещё в april: играть, а слева убрать целый звук из-за странных причин. Как? Театр приучил. Речь — материал, материал гнётся. Первый рад был неудачен. Друзья в зале зевали, кресла тряслись, издавая скрип. Кресла тут вечная беда — их беда. Затылки, шеи, чей-то смех. Я встал ближе к рампе, ближе к краю, и начал заново. Играешь без части звука — играешь ущемлённее, чем всегда. Каждая фраза заранее видна: её надрезали и склеили. Начал: «Вечер выдался стылым и белым…» Дальше пришлось выкидывать всякую жену, кресла и снег, при этом заменяя всё на близкие термины. Мера времени — не «час», а иная мера. Дама — не «дама», не «женщина», а «Женя, дальняя», ведь так дешевле. Ассистент прервал меня из будки: без придыхания надрывным «стеклянным» лязгом. — Ты правила сгибаешь. — Я их держу. — Ты их держишь еле-еле. Знал бы ты, приятель, чем я их держу. Смял манжету и мял её, пи́шем дальше. Зал вымер к третьей части. Пятеро. Двенадцать пустых стульев с наледью пыли на спинках. Я честить публику не берусь. Играл при них так же, как играл бы при тысяче, лишь чуть тише. Вышел за кулисы, снял накладку, кинул её на ящик с гвардейскими шпагами. Ассистент курил в приступке. Я взял грим-салфетку и вытирал левую щеку слишком тщательн— щеку я вытирал тщательнее правительственных стен.